Эпоха прощаний: Почему культурный код стремительно меняется у нас на глазах

Коротко для тех, у кого мало времени:

Страна переживает волну потерь: за считанные дни ушли сразу несколько ключевых фигур отечественной культуры, от звезд «Слова пацана» до мэтров эстрады.

Музеи Запада и СНГ терпят катастрофический урон от серии дерзких ограблений, а арт-рынок впадает в панику.

Искусство перестает быть искусством: немецкие «сосульки» и генеративный ИИ меняют саму природу творчества, стирая грань между подлинником и подделкой.

Потерянное поколение

Слишком много некрологов за одну неделю. Это первое, что приходит в голову, когда смотришь на ленту новостей первой декады января. Это не просто череда случайностей, это — визуальный маркер конца эпохи. Уходят те, кто держал на своих плечах культурный бэкстейдж последних сорока лет.

Вот они, имена, которые раньше мелькали на афишах премьер, а теперь — в черных квадратах. Роман Улыбин. Эмиль Кио. Анатолий Королев. Бела Тарр. Александра Березовец-Скачкова. Эмма Минченок. Андрей Хорошев. Жаклин де Риб. Каждое имя — целая вселенная. И каждая вселенная закрывается, оставляя после себя пустоту, которую невозможно заполнить новыми лицами из TikTok.

Александра Березовец-Скачкова, которую мы помним по «Лед-2» и «Слову пацана», ушла на 48-м году жизни. Это рано. Слишком рано для актрисы, которая, казалось, только набирала обороты, находя свой сложный, немолодежный, но безумно честный типаж. Она играла не «красиво», она играла «правдиво». Сегодня эту правду заменяют фильтры и нейросети, прорисовывающие эмоции за актерами задним числом.

А рядом с ней — уход Белы Тарра. Да, венгерский режиссер, но его влияние на визуальный язык всего постсоветского пространства переоценить невозможно. Его «Туринская лошадь» была библией для целого поколения операторов, которые пытались снять «про жизнь», про выжатость и тяжесть бытия. А теперь эта тяжесть кажется неподъемной. Зритель хочет легкости, контента, дисперсии. Ирония судьбы, которую The Guardian включила в список лучших фильмов для Нового года (заметьте, британцы снова вспомнили советскую классику, когда им нужно показать «настоящие эмоции»), уже не посмотрится на «Яндекс Go» с таким же пиететом. Мы стали проходить этот фильм на фоне, параллельно листая ленту.

И это не просто смена вех. Это перелом. Костыль, на котором стояла наша память, ломается.

Большие грабления и пустые залы

Пока мы хороним авторов, у нас на глазах происходит ограбление самого наследия. Следите за хроникой: «Почти дюжина музеев и учреждений от Бразилии до Франции были ограблены». Это не локальные инциденты. Это — скоординированная атака на память.

Дмитрий Буткевич в эфире «Коммерсантъ FM» называет это катастрофой 2025-го года. И это правда. Когда воруют произведения искусства в такой объем, это не кража ради наживы. Это уничтожение контекста. Картины исчезают из публичного пространства, уходят в подполье, в закрытые сейфы олигархов или, что хуже, переплавляются. Искусство перестает быть общим достоянием, превращаясь в темный актив.

В это же время музейщики пытаются выживать. РИА Новости сообщает о выставке «Таинственный суровый край: Третьяковка показывает всю красоту Арктики». Пытка. Выставлять красоту природы, когда вокруг — информационная муть и экономическая нестабильность. Люди идут в музей не за красотой, они идут за тишиной. За возможностью отдохнуть от потока негатива, который обрушивается на них с экранов смартфонов.

А что происходит на западе? Там тоже неспокойно. Скандальная реакция на смерть Брижит Бардо. Франция расколота. Одни хотят чтить легенду, другие обвиняют ее в коллаборационизме и старомодности. Страна, которая когда-то изобрела «новую волну», сейчас не может договориться, как провести похороны иконы стиля. Это симптом: даже культовые фигуры прошлого больше не дают нам единства. Они становятся поводом для споров и культурных войн.

Немецкие сосульки и экономика миража

А теперь самое странное. Если смерть — это потеря, то современное искусство пытается сымитировать жизнь, создавая мираж. В одном из свежих материалов («Коммерсантъ FM») обсуждается феномен: «Немцы приноровились делать искусственные сосульки из оловянной проволоки».

Прочитайте эту фразу еще раз.

Искусственные сосульки. Мы живем в мире, где природа перестает быть «хорошей» или «достаточной». Мы конструируем зиму. Мы вешаем на карниз оловянные украшения, имитирующие ледяную грацию. Это же метафора всего происходящего! Мы заменяем реальное синтетикой, потому что реальность стала слишком дорогой, слишком грязной или слишком сложной для восприятия.

Это касается всего. Мюзикл «Свадьба Кречинского» — это попытка смешать классику с рэп-баттлами. Почему? Потому что чистая классика не продается. Ее нужно «причесать», «закинуть хайп». В Зарядье на новогодних программах обещают «музыку Рождества», но под этим скрывается страх, что публика не выдержит чистого симфо-концерта. Нужен «контент».

И вот тут мы подходим к самому жуткому.

ИИ-агенты и конец авторства

В начале 2026 года мы вступаем в фазу, где понятие «творец» размывается до неузнаваемости. Власти не справляются с потоком информации, а художники не справляются с конкуренцией с алгоритмами.

Максим Орешкин говорит о цифровых платформах как о новой плановой экономике. Это звучит пугающе точно. Плановая экономика требует стандарта. Искусство же требует уникальности. Но ИИ-агенты, которые уже работают в медиа и рекламе, генерируют уникальность пачками. Они могут написать сценарий, нарисовать картину, сделать голос за кадром.

Возьмем новость про Каллума Тернера, который утвердился на роль Бонда. Раньше это было событием. Теперь мы знаем, что через неделю нейросеть может сгенерировать трейлер с ним в главной роли, и мы не отличим его от реального съемочного процесса. Искусство превращается в фейк. А фейк, как мы знаем, в эпоху информационной войны, — это оружие.

Мария Захарова права, говоря, что информационная война идет за прошлое, настоящее и будущее. Кто контролирует архив — тот контролирует правду. А если архив можно подделать (искусственные сосульки, ИИ-генерация голосов ушедших актеров), то правды не остается. Остается только «мнение».

Мы видим это на примере «Ленфильма», который передают в собственность Петербурга. Это попытка сохранить институт. Но институты живут людьми. А люди уходят.

Что будет дальше?

Куда идти? В какие музеи, если они ограблены? На какие премьеры, если билеты на «Щелкунчика» стоят как новый iPhone, а актеры умирают раньше, чем их имена становятся вечными?

Мы вступаем в эпоху цифрового нигилизма. Поколение, которое выросло на Uzum и Wildberries, где все — товар, воспринимает культуру как потребляемый продукт. Продукт устаревает. Искусство должно быть вечным. Конфликт неизбежен.

Сегодня, 11 января 2026 года, мы видим не просто череду новостей. Мы видим, как старый мир сходит на нет, как сосулька тает под прицелом тепловой пушки. Он тает красиво, с искрами и воспоминаниями. Но под ним обнажается бетонная стена новой реальности. Стена, на которой уже нацарапаны алгоритмы.

Единственное спасение — это живое общение. Театр, который не может загрузить в облако. Книга, у которой есть запах старой бумаги. Встреча с другом, а не переписка в мессенджере. Пока мы это не утратим окончательно, заменив на оловянные проволоки своих жизней, мы еще не проиграли.

Но время идет. И оно, как всегда, работает не против нас, а просто рядом с нами, равнодушное и точное.